RSS

Интервью Горбатко В.В.

15 Фев

1 Виктор Васильевич, как Вы стали космонавтом?

Детство мое проходило на Кубани в годы Великой Отечественной войны. Полгода я проживал на оккупированной территории. Что особенно запомнилось мне в то время? Помню, когда наши войска отступали – а рос я на конном заводе «Восход», – бросали все, в т.ч. и табуны лошадей. Я наблюдал, как немецкие летчики заходили над табуном и расстреливали его. Если бы это была кавалерия – тогда понятно, но расстреливать мирный табун лошадей… Это произвело на меня ужасающее впечатление. Помню бои между нашими и фашистскими истребителями, которые проходили в небе над Кубанью. В то время я еще не знал, что именно в небе Кубани наша авиация впервые достигла превосходства в воздухе.

Мой брат Борис тоже был летчиком. Правда, ему не повезло – он был сбит под Сталинградом и упал на нейтральной территории, ночью наши пехотинцы вынесли его. Он был серьезно ранен и смог летать только к концу войны на По-2 – возил почту. Сестра моя вышла замуж тоже за летчика, он воевал в Германии, участвовал в испытаниях первых атомных бомб (может, это и ускорило его смерть). В общем, все сложилось так, что у меня появилась мечта стать летчиком, прежде всего, чтобы мстить тем, кто нарушает нашу мирную жизнь и портит красоту нашей земли, которую я впоследствии увидел и из космоса.

Когда я заканчивал 10 класс, мы с моим приятелем, соседом по парте, Олегом Готлибом уже поговаривали о космосе, и он даже заявлял, что хочет стать космонавтом. Я тогда хотел стать летчиком и о космосе еще не думал.

После окончания школы я по комсомольской путевке был направлен в Павлоградскую школу первоначального обучения летчиков, а затем в Батайское истребительное училище им. А.К.Серова. После окончания училища я должен был выбирать, где мне служить, но командир эскадрильи – белорус почему-то решил, что раз я Горбатко, то хочу служить в Одесском военном округе. Когда я стал узнавать, почему меня не спрашивают, куда я хочу, он мне сказал: а вот я уже тебя распределил в Одессу, твою родную Украину. Я рассмеялся: во-первых, я не украинец, и, если уж распределять на родину, то надо было на Кубань – я родился и вырос там, там у меня все корни.

Тем не менее «Одесса» для нас в то время звучала очень здорово, и я поехал туда. Из нашего училища было направлено 15 человек, в их числе и Евгений Хрунов, с которым мы служили вместе с 1952 г. Запомнилось, как мы приехали в Одессу и ночевали на лавочках, а утром пришли к начальнику отдела кадров воздушной армии. Он показал нам крестик на карте, там даже населенного пункта не было – просто отметка. Как потом оказалось, это был поселок Маркулешты в Молдавии – одно из интереснейших мест, где никто не хотел служить. Оттуда-то я и был направлен в ЦНИИАГ в Москву на комиссию.

Я очень хорошо запомнил октябрь 1957 г., когда был запущен Первый искусственный спутник Земли. Передавали его координаты, и мы вечером собирались и смотрели, как он проходит по небу среди звезд. И конечно, были разговоры – вот бы слетать туда; разговоры разговорами, но всерьез об этом никто из нас не думал.

Для меня было неожиданностью, когда в августе 1959 г. меня вызвали к начальству. Шел контроль предполетной подготовки, проводил ее наш командир полка, Герой Советского Союза П.В.Базанов. Он окончил Монинскую академию, получил Звезду Героя во время Великой Отечественной войны… Мне сказали зайти к замполиту. По дороге я думал, что же я натворил, замечаний вроде бы нет… Захожу – мне сразу дают бумагу на подпись и говорят: о том, что ты узнаешь, никому не говори, иди в медпункт.

Происходило это на полевом аэродроме в Воронково в двухстах с лишним километров от основной базы. Стояли палатки, землянки, вагончики – полевой аэродром. Мы там летали на Миг-17, с грунта.

Когда я пришел, меня уже ждал наш полковой врач и подполковник из Москвы. На столе у них я увидел три летные книжки – свою, Бориса Сироты и Евгения Хрунова. Заметив, что я обратил внимание на книжки, они поспешили закрыть их от меня, но я, конечно, успел прочитать фамилии.

Начался разговор:

– Как вы строите свои планы на будущее?

Я чуть замешкался:

– Что вы имеете в виду?

– Ну как что – на чем хотите продолжать летать, как видите свое будущее?

– Ну, во-первых, мы летаем на Миг-17, а в Тирасполе, где находится полк, – на Миг-19. Хочу в Тирасполь – летать на Миг-19, а потом на следующих типах самолетов и поступить в Монинскую академию.

– Это и все, что вы хотите?

– Да.

– А если мы предложим вам летать выше, чем современные самолеты, например на высоте 100 км?

– На спутниках, что ли?

– Да, на спутниках. Мы предлагаем вам съездить к семье, посоветоваться с женой, только сказать, что вам предлагают стать летчиком-испытателем.

Мы еще немного посидели – и я ответил, что согласен. Мне сразу сказали о том, что мы будем летать на спутниках, никаких секретов в этом смысле не было. Так что, когда я позже поехал на медкомиссию, то уже знал, для чего прохожу отбор.

Через пару месяцев, во время учебных полетов на перехват воздушных целей Ил-28 меня снова вызвали в командный пункт. Мы находились в готовности, я был ведущим и уже ждал команды на запуск двигателей, когда мне сообщили, что я должен явиться в командный пункт. Это было 1 октября 1959 г.
Я удивился. Вы представляете, что значит для летчика полет? Вся жизнь крутится вокруг этого, летать готов день и ночь! Я любил летать, и это у меня хорошо получалось.

Я пришел: «Товарищ полковник, по вашему приказанию прибыл». – «Хорошо, иди обедай, получай командировочные, продаттестат. Заедешь домой, заберешь все, что нужно, – и поезжай в Москву».

5 октября я уже был в Москве. Я мечтал увидеть столицу. Рос я на Кубани, ездил в Молдавию через Киев, а в Москве ни разу не был. Вспоминаю смешной момент: приехав в Москву, я сразу спустился на Киевском вокзале в метро, добрался до Сокольников, нашел автобус, который мне сказали, и поехал в госпиталь. Еду и думаю: странно – все говорили, что в московском метро эскалаторы, а где же они? Так что Москву я посмотрел уже потом, когда прошел медкомиссию.

Когда мы прибыли и увидели, сколько всего пунктов нужно проходить, то были даже немного напуганы. И я скажу, что некоторые, в том числе и Борис Сирота, сразу отказывались. Борис приехал позже меня, и я ему говорил: Боря, проходи, ничего страшного нет. А он когда увидел все это, пульс участился, давление поднялось. Он прошел ВЛК и уехал продолжать летать (опасение проходить медкомиссию было вызвано тем, что на таком серьезном медосмотре могли выявить недостатки здоровья и вообще снять с летной работы. – Ред.).

А.Николаев, П.Попович и В.Быковский приехали 1-го числа и уже проходили медкомиссию. На следующий день я тоже начал проходить обследование – сдал анализы, потом сидел один в палате. Ко мне зашли двое – это были Юрий Гагарин и Алик Разов. Юрий представился: старший лейтенант Гагарин из Луостари, север. А я из Маркулешт – ответил я. Впрочем, для меня «Луостари» ничего не говорило, так же как и для Юрия «Маркулешты». Так мы познакомились.

Мы с Юрой решили держаться до последнего. Не пройдем – ну что сделаешь, это вполне возможно. Мы были молодые, здоровые ребята в возрасте от 25 до 27 лет. Конечно, режим нарушали, что там говорить, шумели… Например, вечером – пора спать, дают отбой, а нам-то рано ложиться. Так что за это нас частенько гоняли. Я помню, и Юрий попал как-то под горячую руку. Получилось, что-то мы там нашумели, и начальник госпиталя грозил, что если будете еще так себя вести – мы вас отправим снова в часть.

Однако все это прошло, мы выдержали, и перед самыми октябрьскими праздниками состоялась мандатная комиссия. Нам сообщили: «Дорогие летчики, вы прошли предварительную медкомиссию, но это еще не значит, что мы вас вызовем, так что продолжайте летать и занимайтесь тем, чем занимаетесь». В том смысле, что не очень надейтесь, нужно – мы вас пригласим, а не нужно… Они думали, что очень быстро наберут отряд – из первой группы сразу семь человек, а всего нужно было набрать 20. Но это оказалось не так-то просто. Представьте: это был октябрь, а отбор продолжался ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, а А.Карташов поступил аж в июне.

На мандатной комиссии с нами беседовал начальник медицинского управления ВВС генерал-лейтенант А.Н.Бабийчук. Он предупредил нас: «Если вы вернетесь в часть, и вам скажут, что вы теперь не нужны – вы прошли отбор и ждите, когда вызовут, – напишите нам письмо». Я вернулся в полк. К этому времени мы уже закончили всю подготовку на второй класс, и все ребята уже сдали нормативы, а я не успел. Ну меня так и посчитали, что он теперь не наш, а когда я приехал, командиру сказал, что прошел предварительный отбор. И мне перестали давать летать, говорили, что погода плохая и т.д. Это меня возмутило, и я вспомнил, что нам сказали написать в Москву; я взял и написал письмо.

Ответ пришел довольно быстро, а тогда Москва для периферии была… Команда из Москвы выполнялась беспрекословно. Командир к тому времени вернулся из отпуска, вызвал меня к себе и начал ругать. Ругал, ругал – ах ты, такой сякой, ты зачем писал, я тебя накажу. Ты скажи спасибо, что я был в отпуске и это прошло мимо меня. Затем меня вызвал исполняющий обязанности командира полка Крупенин. Тоже ругал меня, ругал, но потом говорит: скажи спасибо, что я только исполнял обязанности командира, на этом все и закончилось. Наказывать меня не стали, а летать дали нормально. Летали мы очень интенсивно, я стал водить пару в облаках и в ночное время. А в феврале меня снова вызвал командир полка и сообщил, что меня вызывают в Москву.

Мы приехали 22 февраля, накануне Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Приехали все прошедшие комиссию, мы, конечно, уже были знакомы, поздравили друг друга, а затем начали проходить следующий этап. 7 марта нас принял Главком ВВС маршал авиации К.А.Вершинин и объявил, что мы зачислены. Нам выдали командировочные, проездные документы на самолет – и мы полетели рассчитываться в часть. Я полетел вместе с Е.Хруновым. Рассчитались – и 14 марта вернулись в Москву, где начали готовиться к первому полету человека в космос.

2 Расскажите, пожалуйста, о каких-нибудь интересных случаях периода подготовки к полетам.

В самом начале сентября 1960 г. мы познакомились с С.П.Королевым. Встреча проходила в Институте авиационной и космической медицины в районе метро «Динамо». В ЦПК даже не было подходящего места для проведения таких встреч. Там же мы начинали подготовку, первое время проводили испытания в Москве, в районе ЦСКА.

Перед переездом в ЦПК нас собрали и провели беседу по поводу того, чтобы мы поехали без семей. А у меня к тому времени жена была в положении, одну ее оставить я не мог. Я встал первый и говорю, что так и так – не могу жену оставить. Мне разрешили приехать с женой. Затем поднялся Гагарин, у него жена была с маленьким ребенком на Севере, оставить не с кем, потом встал Г.Титов. Ну и Женя Хрунов (если уж Горбатко сказал, тогда и я тоже), хотя жена у него из Молдавии и родители были рядом. Но Женя решил: раз уж Горбатко поедет с семьей, то и он тоже. (У нас с ним все время были соревнования, еще с начала летной подготовки, когда летали на Як-18. Инструктор даже не мог решить, кого из нас первого пускать в самостоятельный полет; первого пустили Женю – тут он все-таки меня опередил.)

В общем разрешили всем ехать с семьями. Быстренько поделили перегородками солдатскую казарму, и мы там жили. Потом нас отделили – переоборудовали другую комнату, и моя жена родила там. Впоследствии, когда Марина Попович писала первую книгу, то вспоминала: мы определяли, сколько лет мы в отряде, по дочери Горбатко – Марине. Кстати, свою дочь мы назвали в честь Марины Попович; она родилась
4 апреля, что совпало с началом нашей подготовки.

Был один интересный случай. Нас собрали и познакомили с Сергеем Николаевичем Никитиным, нашим первым инструктором по парашютным прыжкам, он также готовил и летчиков-диверсантов, парашютистов-диверсантов (к сожалению, он погиб на парашютном прыжке). Инструктор сказал, что мы будем прыгать и за месяц напрыгаем по 30–40 прыжков. Тут я поднялся и говорю: «Я прослужил с 1956 по 1960 год и курсантом еще прыгал. В общем с 1952 по 1960-й я выполнил шесть прыжков за 8 лет, а вы хотите, чтобы за месяц напрыгали еще по 40!» – «Ну, старший лейтенант… – он строго так сказал, – посмотрим…» И хотя мы потом с ним подружились, этот случай наложил серьезный отпечаток. Я не выделялся среди лучших, но и не отставал. И в любимцах у Никитина первое время не был. Уже потом, когда шестерку отобрали, мы стали друзьями. Даже семьями дружили… Никитин был одним из тех, кто определял первую шестерку, и очень многое от него зависело. Он давал заключение, и по его совету врачи выбрали первую шестерку, может, поэтому я туда и не попал. По какому принципу они подбирали, мы не знали. Знали только, что отобрали шесть человек, ну там был шестой Карташов. Потом его после испытания на центрифуге вообще отчислили.

Шла подготовка, тренажеров у нас в ЦПК еще не было – ездили тренироваться в Жуковский (в Летно-исследовательский институт. – Ред.). Был один макет «Востока». На нем тренировались, но сначала шестерка, а потом и мы все. Потом уже, ближе к полету, появился тренажер и в ЦПК. И заключительные тренировки проходили на нем. Все мы сдавали экзамены, не только теоретический, но и практический, на этом тренажере.

Во время подготовки было много интересных случаев. Всякое было, но, конечно, больше запомнилось то, от чего я очень переживал.

После полета В.Быковского и В.Терешковой начали готовить «Восход» и назначили туда В.Комарова командиром 1-го экипажа, и какое-то время в этом экипаже даже были мы с Хруновым. После полета Быковского нас Сергей Павлович Королев собрал и сказал, что вот теперь будут в экипаже Комаров, Хрунов и Горбатко. Два экипажа было, но только из военных. Затем, через некоторое время Сергей Павлович пересмотрел – и нас с Хруновым вывели из экипажа. Мы только начали подготовку, а уже ввели К.Феоктистова, Б.Егорова, Г.Катыса и В.Лазарева. А нас вывели, что поделаешь!

Затем, когда началась подготовка к первому выходу в открытый космос, я был командиром 2-го экипажа, с Е.Хруновым. Все у нас шло хорошо. Тренировки проводили прямо на летном корабле. Его делали, а мы одновременно готовились и проводили как бы испытания этого корабля. Мне запомнилось, что даже воздух в скафандр подавался снаружи по шлангу. И вот шланг этот где-то перегнулся… Как я не задохнулся – не знаю… Не помню, закончил я тренировку или все-таки увидели, что я задыхаюсь. В общем, когда меня вытащили оттуда, я нагнулся – и из шлема прямо вода потекла. Вылилось много воды… Вы ведь знаете, что в скафандре вокруг шеи облегает резина. Я так вспотел, что там полно влаги накопилось.

Другая история. В конце декабря 1964 г. приехали мы из Звездного в Москву на тренировку на центрифуге. Меня положили на вращение. Время идет, а меня не вращают… Что такое – не пойму. Обычно делают записи кардиограммы и начинают вращать. Вылез, говорю: в чем дело? Но мне не ответили. Едем обратно. Я у Никитина, доктора нашего, спрашиваю: «Так в чем дело? Почему меня не вращали?» – «Ты знаешь, Виктор, у тебя зубец Т на кардиограмме отрицательный, а обычно у всех положительный. Но есть такие люди, у которых зубец Т отрицательный. Ну вот, посмотрим твои ранние записи; если он у тебя был отрицательный, то нет вопросов».

Приехали, посмотрели, а он у меня был все время положительный. Вот здесь все и закрутилось… Меня отстранили от подготовки, положили в госпиталь. Причем я попал туда 31 декабря 1964 г., накануне Нового года, так что 1965-й год я встречал в госпитале. И где-то в моих данных написано, что 5 января 1965 г. я был от­странен от подготовки. Я не знаю, может, был приказ, но он мимо меня прошел.

В то время начальником ЦПК был генерал-майор авиации, Герой Советского Союза Кузнецов Н.Ф. Он дал мне время до 20 января: «Если все восстановится и претензии будут сняты, то ты продолжишь подготовку. Если нет, то будем тебя менять». Я полностью прошел круг обследования, ну ничего не нашли! Чего только ни предполагали: и очаговый миокардит, и чуть ли не язву… И моя жена участвовала, она у меня врач. Ее тоже вызывали на беседу… Главный врач Советской Армии Ф.И.Комаров приезжал – он главный терапевт – меня смотрел, но причину так и не установил.

И пошел я на второй круг обследования. И вот, когда я стал снова лора проходить, то врач заметил у меня на гландах гнойнички: «Давай их удалим!» Я был готов на все – и гланды удалили. Он еще мне рассказывал: «Никогда не удалял практически здоровые гланды». После этого зубец Т у меня выправился, стал не положительный, но и не отрицательный. Меня отправили в отпуск, затем еще в отпуск, в общем – придешь на комиссию через полгода…

Я чувствовал себя вполне здоровым, и самочувствие мое абсолютно не менялось. И занятия в академии шли. Я за месяц обследований немного отстал. Но это было не страшно, так как к нам, космонавтам, в академии относились с пониманием. У нас семестр отслеживался не как у обычных студентов и слушателей, а давали нам на семестр 700 учебных часов, и не важно, когда он проходит: осенью, летом или зимой. Пока 700 часов не прослушаешь, не пройдешь, экзамены не сдашь, семестр не закончится. И вот я стал догонять, стал бегать на лыжах… Еще себя сам испытал, вместе с Юрой Гагариным. Мы ехали вечером из академии и заехали в Центральные бани. И вот, думаю: если здесь сейчас что-то я почувствую, значит врачи правы, а если нет, то пусть как хотят, а я буду добиваться своего. Ну, мы как следует попарились, а на второй день я записал кардиограмму, и зубец стал немного положительным! И я решил: все, я буду проходить комиссию.

Вспоминаю еще случай: через пару месяцев после полета Б.Волынова, В.Шаталова, Е.Хрунова и А.Елисеева, в марте 1969 г., началось формирование экипажей на «Союз-6», -7 и -8. Мы в это время были в Киржаче на парашютных тренировках. У меня уже было больше 120 прыжков, но однажды я не обратил внимание на то, что прошел бульдозер и прочистил колею, которая потом покрылась ледяная коркой. Приземляясь, я угодил ногами прямо на этот лед и сразу почувствовал несильную боль в левой ноге. Собрал парашют, вернулся и стал готовиться ко второму прыжку. А врач мне говорит: «Слушай, Виктор, покажи-ка ногу». Мы еле-еле сняли унт с ноги. Куда там прыгать – меня сразу отправили домой, а к вечеру я уже не мог наступать. Жена помогала мне допрыгать до ванной. После того, как через день меня отвезли в Чкаловский госпиталь и сделали снимок, обнаружили, что лодыжка сломана. Пришлось наложить гипс. Через недели три я уже стал ходить, врачи подумали, что нога зажила, и сняли гипс. Позже, когда повезли в ЦНИАГ и сделали повторный снимок, оказалось, что не все в порядке, и снова загипсовали.

Как раз в это время началось формирование экипажа. Здесь, я вам скажу, меня очень выручил Андриян Николаев. Он был командиром отряда, пришел вечером и спрашивает: «Ну как ты?» Я лежу в гипсе, говорю: да все нормально, думаю – все будет хорошо, я смогу летать. И тогда он сказал врачам, что Горбатко успеет выздороветь, и меня включили в экипаж. Г.Шонина и В.Кубасова – на «Союз-6», а меня, В.Волкова и А.Филипченко – на «Союз-7». Я даже первые тренировки проходил в гипсе – вот так сильно я хотел и стремился летать. К слову, в том же 1969 г. я стал чемпионом Звездного городка по теннису, причем выиграл у того, кто меня учил играть; потом он говорил, что я взял его тем, что доставал мячи, которые он уже считал «мертвыми»…

3 В чем особенность трех Ваших полетов? Что интересного произошло на орбите?

Первый раз я полетел в космос 12 октября 1969 г. Слетали нормально, правда, стыковка не состоялась. Отказала система дальнего сближения «Игла». Когда ее включили, корабль «повис», а должен был разворачиваться. Мы должны были состыковаться с «Союзом-8» и, раскручивая связку, создать искусственную гравитацию. Пробовали сблизиться визуально, но ничего не было отработано. Филипченко находился в спускаемом аппарате, а мы с Волковым наблюдали через иллюминатор бытового отсека за «Союзом-8». И когда мы развернулись и увидели, с какой огромной скоростью «Союз-8» пронесся мимо нас, то поняли, что если бы мы сошлись на такой скорости, то не осталось бы ни «Союза-7», ни «Союза-8». Было не понятно, как сближаться без этой системы, и мы не стали рисковать, выполнили остальную программу и пошли на посадку.

Затем я перешел на лунную программу. Что характерно – я как летчик-истребитель, честно скажу, не очень уважал вертолетчиков. Но когда стал летать на вертолете и налетал 500 часов, летал и ночью, и в сложных метеоусловиях, сдал на второй класс – я очень полюбил эту машину.

Затем мы с Юрием Глазковым в составе 3-го экипажа готовились по программе «Алмаз». Первыми были Б.Волынов и В.Жолобов, вторыми – В.Зудов и В.Рождественский, а третьими – мы.

В 1977 г. мы с Юрием полетели на «Салют-5». Хочу отметить, что мы летели на «отравленную» станцию, как тогда ее называли. Дело в том, что экипаж Волынова и Жолобова не выполнил до конца программу и совершил досрочную посадку. Как я понял, у них был психологический срыв. Помню, как Виталий больным голосом разговаривал с землей… а когда они перешли в спускаемый аппарат и была команда на расстыковку – у него голос стал нормальным, как будто все в порядке. И я подумал: что-то там не так. А после посадки начали говорить о том, что станция отравлена, и поэтому экипажу стало плохо. Зудов и Рождественский, которые летали перед нами, не смогли состыковаться со станцией и сели в озеро Тенгиз. Во всем Казахстане воды не найдешь – а они умудрились сесть в озеро. И мы потом шутили: Рождественский был моряк-подводник – и нужно же было умудриться сесть на воду; сколько было полетов, но в воду еще никто не садился. В шутку его стали называть «адмирал Тенгиз».

В общем обстановка была довольно сложная и нервная. Стыковка была сложной. Стыковались мы ночью и забыли снять фильтры с наших прожекторов. Второе – прибор, помогавший нам определять боковые скорости, которые мы должны были погасить до нуля и оставить только скорость сближения, начал некорректно работать. Мы пошли на сближение. На расстоянии 300 метров я перешел на ручное управление и пошел на стыковку. Смотрю – прибор показывает одно, а визуально станция отворачивается в другую сторону. И что делать, чему верить? Было принято решение – зависнуть на 70 метрах, выключить приборы и идти на стыковку с визуальным контролем. Напряжение огромное. Мне показалось, что я как на 70 метрах вдохнул, так, пока не состыковался, не выдыхал. Потом мне сказали: «Ты так выдохнул, что вся Земля слышала…»

Радость, конечно, была большая. Состыковались, выравняли давление, но люки открывать нам запретили. Мы «ушли» на глухие витки и до утра оставались в корабле. Когда на следующий день открыли люки, то в станции было все выключено. В станцию мы входили в противогазах, которые, кстати, тоже были секретными. Глазков пошел внутрь определять состав воздуха с помощью индикаторных трубок, а я должен был находиться между кораблем и станцией и попытаться определить на нюх, нормальный воздух или нет. Дело в том, что между кораблем и станцией воздух не перемешивается, поэтому на станции один воздух, а в корабле другой. И вот с помощью обоняния я определял состав воздуха. Чувствую – нормальная атмосфера. Я поплыл в станцию, снял шлемофон, подплываю к Глазкову. «Юра, – говорю, – да снимай ты свой противогаз, все нормально». Поломали индикаторные трубки, прокачали через них воздух – действительно все нормально. Воздух был отличный.

Мы проработали на станции положенное время. Я даже просил продлить полет. А программа была довольно насыщенная. Фотокамерой комплекса «Агат» мы снимали объекты на территории Советского Союза и других государств. Наша задача была снять, а затем проявить пленки и передать результаты на землю. Кроме того, была задача с помощью 80-кратного увеличивающего прибора визуально наблюдать объекты. Например, мы наблюдали аэродромы и даже определяли количество и тип самолетов. Но пока это была не боевая задача, а отработка систем наблюдения, как в обычных гражданских экспериментах. Больше всего мы занимались фотосъемкой, поэтому у нас и сон был не как обычно, по московскому времени. Когда летели над объектом – мы просыпались и снимали его. Мы фотографировали и передавали на землю полностью готовые пленки.

Нашей второй задачей было подготовить к спуску на землю возвращаемый аппарат, в котором находился отснятый материал. Нужно было ввести программу – и, после того, как мы уйдем со станции и приземлимся, возвращаемый аппарат тоже пойдет на посадку. Первое время у нас не шли уставки, которые нужны для выполнения программы, и не шли довольно долго… На земле пытались выяснить, в чем дело. И мы тоже во время, отведенное для сна, пытались выяснить, что произошло. Потом все-таки выяснили причину – и уставки прошли.

Никакого вооружения на станции не было, хотя в принципе на земле велись такие разработки. Если бы программу не закрыли, то оно было бы, но у нас нет. Были только радиолокационные системы и системы фотографирования, а никаких пушек не было.

Перед самой посадкой, когда мы ушли в спускаемый аппарат, стравили воздух между станцией и кораблем, приготовились к расстыковке, нас вызвал В.Шаталов: «Вот ты просил продлить полет, так мы вам продлеваем на сутки. Давайте, возвращайтесь на станцию». Почему продлили – никто ничего не сказал, с кораблем ли что-то случилось или еще что-нибудь. Сказали так, шутя, что продлевают, и все. Оказалось потом, что погода в Казахстане была плохая и посадку перенесли по метеоусловиям.

Вернулись на станцию, еще сутки отлетали и на следующий день благополучно приземлились. На спуске все было нормально, но погода и на следующий день действительно была неважная, низкая облачность, поземка, сильный ветер.

Что интересно – на спуске связь была, а когда мы приземлились, она пропала. Мы решили, что все нормально, будем выходить и ждать. Вышли, а никого нет. Стали замерзать. Я предложил Юре залезть обратно в СА. Он стал заходить, а сил не хватило. В люк залез, а дальше не может. А у меня силы тоже кончаются… Я опустился на колени, чтобы помочь, и тут обратил внимание, что спускаемый аппарат, лежа на боку, не дает раскрыться ленточной антенне, которая передает сигнал для поисковиков. Поэтому уже час прошел, а на нас никто не может выйти. Я ее расправил, тут же к нам подошли вертолеты, и вместо Аркалыка, где нас ждали, мы полетели в Кустанай.

Возвращаемый аппарат сел через сутки после нас, тоже в Казахстане. Его нашли, так что задачу свою мы выполнили. На этом второй полет закончился.

Этот полет был для меня самым рабочим из трех. Даже некогда было воспользоваться бегущей дорожкой. Хотя для того, чтобы контролировать состояние организма, мы записывали параметры при беге, но не тренировались. И потом, на Земле, это сказалось. Получилось, что организм привык к невесомости, а обратно его подготовить не успели. Поэтому после посадки мы чувствовали себя неважно. Было такое впечатление, что вот эта единица на тебя все время давит, и, когда лежишь, ощущение такое, как будто 3–4 человека все время сидят сверху. Но все-таки я могу сказать, что после второго полета я чувствовал себя гораздо лучше, чем после первого, несмотря на то, что первый полет продолжался 5 суток а второй почти 19.

Через некоторое время меня вызывал Шаталов и сообщил, что есть предложение включить меня в экипаж. Я был назначен командиром 2-го экипажа СССР–ГДР. Мы готовились вместе с Э.Кёлльнером. Он пришел к нам очень опытным, был командиром полка на МиГ-21. С ним было очень интересно работать. Он шутник, частенько подтрунивал над всеми. Могу сказать, что подготовлены мы были нисколько не хуже, чем Быковский с Йеном. И у нас не было никакого соперничества, и мы с Кёлльнером мирно отдублировали.

К своему третьему полету я готовился с Фам Туаном. Я до сих пор горжусь тем, что летал с Фам Туаном. Он единственный военный летчик, которому удалось сбить американскую летающую крепость В-52, которую США применяли при бомбардировке Ирака. И использовали в Югославии и в Афганистане. Он, единственный в мире, на самолете МиГ-21 двумя советскими ракетами сбил его и еще остался жив. А ведь В-52 имеет свое бортовое оружие, выпускает радиолокационные помехи, и его сопровождают четыре «Фантома». Так вот, Фам Туан все выключил, подошел на расстояние меньше 2 км, пустил ракеты – попал и сделал переворот. Я у него спросил: «Как же ты перевернулся? Ведь скорость большая!» – «А я самолет задрал и перевернул, а «Фантомы» прозевали. Так я ушел и остался жив».

Я считаю, что мне повезло как с Кёлльнером, так и с Фам Туаном. Готовиться с ними было легко. Оба очень хваткие, умные парни, и теорию и практику воспринимали довольно быстро. Я не испытывал никаких трудностей с ними, тем более что Фам Туан заканчивал Краснодарское летное училище. А относительно короткая совместная подготовка нам не помешала во время полета. Я хорошо помню, как он радовался, когда мы приземлились. Обычно он редко проявлял свои эмоции, редко смеялся. В тот день еще и погода была хорошая, вечер… Я стал смотреть, что мы привезли с собой из космоса. Вдруг Фам Туан схватил меня за руку. Смотрю, а у него такая радостная улыбка, такое огромное счастье! «Командир, так мы же на Земле!» Радость возвращения непередаваемая… И так бывает каждый раз после возвращения из полета. Как бы там хорошо ни было. А когда ты уже на земле – Земля есть Земля… Это твоя родимая матушка, к которой всегда хочется вернуться.

4 Как сложилась Ваша судьба после полета?

Было все хорошо. Когда я летал в третий раз, то уже был 1-м заместителем начальника 1-го управления ЦПК. Филипченко был начальником управления, а я его заместителем. А Леонов совмещал две должности. Он был заместителем начальника Центра по космической подготовке и командиром отряда. Затем, когда изменили штат, должности «заместитель начальника Центра» и «командир отряда» стали занимать разные люди. Леонов стал «чистым» заместителем, а меня назначили командиром отряда. У меня дела пошли, с отрядом складывались хорошие отношения. Также меня выбрали председателем Спорткомитета дружественных народов и сказали, что это будет генеральская должность.

В это время я, несмотря на то что не был списан с летной работы, уже знал, что больше не полечу. Тогда больше Шаталова и Елисеева не летал никто (три космических полета). Это потом стали летать больше, а тогда не давали. Вот я и согласился работать в Спорткомитете. Затем меня назначили начальником факультета в академии Жуковского, которую мы все окончили в 1968 г. И уже в 1992 г., когда сказали, что у нас много генералов (хотя сейчас их, по-моему, не меньше), приказом министра обороны я был уволен в запас, ну а сейчас уже в отставке.

Кроме того, у меня все время было много общественной работы. В 1970 г. я был избран председателем Федерации парашютного спорта. Был – первым и последним – президентом Союза филателистов СССР, в 2001 г. снова был избран президентом Союза филателистов России. Являюсь председателем Общества советско-монгольской дружбы (с 1992 г. – Общество друзей Монголии). В прошлом году я защитился, стал кандидатом наук. А недавно избран членом правления Клуба Героев Москвы и Московской области, а также членом правления Российской ассоциации Героев.

Поскольку я сам с Кубани, после полета я посетил г.Краснодар. Для встречи был собран партийно-хозяйственный актив всего края, а проводил его 1-й секретарь и председатель крайисполкома Сергей Федорович Медунов. И вот на этой встрече он надел на меня бурку, казачью папаху и объявил: «Горбатко – первый казак-космонавт». Действительно, я был первым космонавтом с Северного Кавказа и из Ростовской области. Позже, во время одной из встреч на Дне города в Новокубанске глава Казачьего войска края присвоил мне звание полковника Казачьих войск. Принесли удостоверение, подписанное атаманом края. Я и говорю: «Что это вы мне полковничье звание даете, а не генеральское?» – «А атаман наш не может присваивать генеральское звание…» Так меня «разжаловали» в полковники…

Однажды был такой случай. Поздравляли мы женщин с 8 марта, стоим за столом. И что-то зашел разговор о первых космонавтах. А я и говорю: «Я тоже первый космонавт». Все на меня смотрят, думают: что это он говорит? «Да нет, я у Гагарина первенства не отбираю. Он первый космонавт Земли нашей. Терешкова – первая женщина-космонавт, а я первый казак-космонавт!» Тут все рассмеялись, и напряжение снялось…

5 Работа… Работа… Но ведь не одной работой жив человек. Как Вы отдыхаете?

Я увлекаюсь теннисом. Большой болельщик, болею за ЦСКА. Завел пчел, у меня с мужем моей сестры есть ульи в Смоленской области, правда, пока отдачи мало, больше вкладываем, но оптимизм есть. Зять меня этим делом увлек, мне нравится, говорит – и отдача будет. Кроме того, люблю театр, кино.

6 Ваше отношение к МКС и роли России в этом проекте?

После того, как затопили «Мир», МКС оказалась единственной станцией, где есть и наш сегмент, и наши космонавты работают. Поэтому лучше уж так, чем вообще никак. И теперь, пока Америка решит проблему с шаттлом, станция будет обеспечиваться нашими кораблями. Статус России в этом проекте поднимается. Надо признать, что если МКС полностью соберут и она будет функционировать, то это будет большой прогресс. Я считаю, что полеты на Марс и Луну нужно будет выполнять международными экипажами и усилиями всех стран, у которых есть космонавтика. Несомненно, МКС играет положительную роль в освоении космоса. А без России МКС не могла бы иметь такой вид, как сейчас. Мне только жаль, что мы очень дешево американцам все продали.

7 Каким Вы видите будущее космонавтики?

На мой взгляд, даже сейчас, когда идет война (в Ираке. Ред.), мирный космос продолжается. Я выступаю против войны, но не считаю, что мы должны прерывать сотрудничество. Я думаю, что в XXI веке человек полетит на Марс, Луна тоже не будет забыта. Мечтаю о том, чтобы у нас была своя станция и своя программа, и немного завидую тем ребятам, которые полетят к другим планетам.

Подготовил Д.Востриков

Фото из архива В.В.Горбатко

http://www.novosti-kosmonavtiki.ru/content/numbers/245/41.shtml

Реклама
 

Метки: , , ,

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: